ОМКФ-2018: “Экстаз” Ноэ как пророчество, или Диагноз поколению


 

ноэ

Одесский международный кинофестиваль финишировал, а фильм, заявленный перед показом чуть ли не “гвоздем программы”, не отпускает уже несколько дней. После серии особенно тяжелых сцен во время сеанса возникла короткая пауза для затаивших дыхание зрителей – и кто-то шумно и театрально выдохнул в зале, разбавив смехом напряжение половины зала. Следующий немудрящий анализ – тоже попытка, наконец, выдохнуть.

Сразу оговорюсь: мне повезло. Во-первых, покупая билет на «Экстаз» Гаспара Ноэ, я умудрилась забыть, что именно этот парень – дай бог ему здоровья и творческих успехов – снял незабвенную «Необратимость». Если бы не забывчивость, могла бы смалодушничать и пропустить со страху его экстатическое откровение. Во-вторых, на восьмой минуте просмотра меня осенило, что все действо на экране – одна сплошная метафора. Не знаю, откуда: снизошло – и снизошло. Если бы не это, смотреть корчи и судороги с таким уровнем врожденной эмпатии, как у меня, было бы накладно для организма. Если кто не в курсе, – нет, это был не фильм ужасов с мистическими чудовищами. Но, как известно, по-настоящему страшна только реальность.
А теперь – к сухому разбору посланий мэтра Ноэ. Действующие лица и подопытные жестокого эксперимента режиссера – труппа современного танца. В фильме она подчеркнуто многонациональная, мульти-культурная, пестрая в прямом и переносном смысле. Такой разношерстный образ современного мира в самом начале картины функционирует у автора, как единый механизм. Но в экзальтированном хороводе этого коллектива любой танцор – яркая, почти экзотическая индивидуальность, о чем нам сообщают всеми способами художественной выразительности. Это и вычурная хореография каждого персонажа, и эпатажные костюмы, и нетрадиционные пристрастия. Их танец напоминает иногда слаженное безумие, конвульсии в погоне за острыми ощущениями и особенным состоянием «на грани». Разве не этим занят сейчас весь мир, понукаемый призывами «Позволь себе это, ведь ты этого достоин!», «Успей взять от жизни все, пока существуешь!»?
Танец в этом фильме – сама жизнь. Интересно, что именно ей, по сути, признаются в любви танцоры в коротких интервью на камеру до начала самого действа, но так мало ценят ее, как выясняется вскоре.
Не успевает зритель съязвить «Ах, какой был изысканный бал!», как репетиция переходит в вечеринку. И автор переворачивает этот микро-мир с ног на голову, как и камеру оператора в последней части фильма. Чтоб уж донести свои соображения до каждого зрителя, даже самого недогадливого. Подчеркивая иллюзорность свободы и неограниченных возможностей нашей современности, Гаспар Ноэ с первой минуты запирает своих ярко выраженных индивидуумов в замкнутое пространство без окон. Создается впечатление, что выхода нет. Его, и правда, нет – они, как обезумившие мухи в банке, обречены в мучениях метаться по фирменным гаспаровским темным и грязным коридорам, по безнадежным лабиринтам. Этому символу, наряду с мутно-кровавым тоном в подборке цветов для своих картин, режиссер придает особое значение.
Автор фильма вводит детективную, почти мистическую интригу в сценарий: кто-то подсыпает лошадиную дозу наркоты в невинную сангрию на вечеринке. Герои, обезумев от страшного допинга, ищут виноватого среди своих. Они теряют человеческий облик и пытаются уничтожить друг друга и самих себя. Не все останутся в живых.
ЛСД в напитке, о котором несколько раз оговариваются персонажи, – ловко подброшенный отвлекающий маневр для зрителя. Мы не меньше героев фильма хотим знать, кто и зачем это сделал, не замечая главного: почти все они с самого начала вечеринки накачивались наркотой по доброй воле, а дополнительная порция зелья в сангрии – всего лишь катализатор. В такой же ненасытной погоне за максимальной остротой ощущений, еще до появления наркотиков в кадре, герои сами исполняют танец, похожий на технику погружения в экстатический транс. Но так соблазнительно, так по-человечески – сделать кого-то виноватым, найти и уничтожить его, чтобы не пришлось заглядывать в пустоту внутри себя.
Провокатор Ноэ – жестокий морализатор в своем «Экстазе». И кажется, что взгляд его на современников и их перспективы абсолютно безнадежен. Если бы не история одного персонажа фильма, которому в среде наших танцоров, по словам одной же из них, совсем не место. Это маленький мальчик, сын руководителя труппы или менеджера. Увидев, что он не спит и слоняется среди нарастающего безумия взрослых, мать успевает запереть его в чулане или какой-то щитовой, а ключ теряет. И автор дает нам всем надежду, наводя камеру на спящего, обессилевшего от страха и попыток выбраться из заточения, малыша.
Напоследок не могу не порадоваться вслух: как хорошо не быть профессиональным кинокритиком. Можно позволить себе любое понимание замысла автора и не бояться, что коллеги изобличат твои ошибки. В конце концов, у романа всегда столько вариаций, сколько читателей. И ни одна из них уже не принадлежит автору. Та же история с кино.

 

Автор текста – Наталия Романченко